Искусство есть искусство есть искусство (look_n_live) wrote,
Искусство есть искусство есть искусство
look_n_live

Categories:

Cтрогановка в воспоминаниях Льва Моисеевича Холмянского

Оригинал взят у sazikov в Cтрогановка в воспоминаниях Льва Моисеевича Холмянского


Я уже приводил воспоминания о послевоенной Строгановке студента первого набора, карикатуриста Евгения Борисовича Щеглова. На этот раз хочу поделиться с вами воспоминаниями преподавателя Строгановки — Л.М. Холмянского. Лев Моисеевич еще до войны закончил Московский архитектурный институт и с конца 1940-х годов преподавал в Строгановском училище.
Время моей учебы пришлось на 1990-е годы и проектирование вёл у меня именно Лев Моисеевич. Огромный педагогический стаж.
В своих воспоминаниях Лев Моисеевич рассказывает о Строгановке 1950-х–70-х годов. Полностью текст опубликован на сайте http://www.lmkh.ru, этот сайт был создан и поддерживается усилиями его сына — Михаила Львовича.
Также эти воспоминания издавались в книге «Мысли и образы». Когда я работал над монографией по истории Строгановки — «Строгановка: 190 лет русского дизайна», Михаил Львович подарил мне экземпляр книги воспоминаний отца, за что ему огромное спасибо.




Училище помещалось на Спасской улице, недалеко от городского ломбарда, за красивой кованой решеткой XVII века — типовое кирпичное здание школы. Во время войны здесь был развернут госпиталь, после ликвидации которого многие из его обслуги перешли на работу в училище — кто лаборантом, кто уборщицей, а кто и по хозяйственной части.



Пройдя мимо ограды, нужно было миновать пропускную будку, и уже тогда можно попасть во внутренний двор. Под длинным навесом — скульптуры: очень много слепков с классических оригиналов. Здание небольшое. Рекреация первого этажа была перекрыта, и там размещался музей, где регулярно проходили занятия. У входа сидела придурковатая уборщица Варя и еще одна молодая женщина (тоже вроде уборщица, а может быть, именовавшаяся оператором). Носила эта вторая уборщица фамилию Грислис и слыла очень бедовая по мужской части. Недалеко от входа дремала горбоносая породистая старуха по фамилии Дроздова — иногда она просыпалась, спохватывалась и бежала в отдел кадров. А еще за столиком слева сидели и томились от безделья две молоденькие интеллигентные дамы. Одна из них, В. Покровская, стала потом женой знаменитого скульптора Вучетича, другая же, южного типа большеглазая Тамара Клюева — жена театроведа Виктора Клюева. Обе они относились к своей работе скептически, обе недавно кончили университет, обе ждали чего-то впереди. Директор музея — некто Челищев, пожилой человек с бородкой. Он тоже смирно сиживал за столом и был немногословен.



Что они все делали (кроме Вари, конечно, которая дремала непосредственно у двери и не давала что-нибудь утянуть) — не совсем понятно. Вдоль стен стояли стеклянные витрины, а в них среди прочего — чудесная античная керамика, привезенная в известное время из Германии.
За узким, занимавшим всю среднюю часть длиннющего помещения столом обычно велись занятия. В торце замыкал перспективу портрет товарища Сталина во весь рост во всей красе своего маршальского величия. Вообще, все службы были малы и тесны — и библиотека с читальней, и мастерские, и фотолаборатория на месте санузла. Но все как-то размещалось. И во всех клетушках сидели люди и что-то делали.



В стенах училища можно увидеть целый мир всяких персонажей: профсоюзный деятель Ламкин, плутоватый мужик с зычным голосом; какой-то агент по снабжению; страшноватый тип по фамилии Пинтяшкин, тоже активный человек, выходец из «органов»; курьер Фатима, известная скандалистка, и еще какие-то фигуры. Вся эта шушера крутилась вокруг «кадрихи» — мужеподобной тетки в синем костюме с квадратными плечами и вечной папиросой в зубах. У нее были седые волосы и толстенные черные как смоль брови. Звали ее Фаина Ефимовна Забавнова — очень колоритная фигура. Она стала почти хозяйкой училища при В.И. Говоркове, но позже утеряла власть. Против нее завели какое-то дело по партийной части, и она в конце концов исчезла.
Учились в ту пору восемь лет, как и в старом Строгановском училище. Поступали закончившие семь классов средней школы и за пять лет обучения достигали высот среднего образования. Одевались в казенную форму, как в профтехучилище, получали карточки.



По старинке окончившие первые пять классов получали звание «ученого рисовальщика», как это было заведено в старом Строгановском училище, звучавшее очень старомодно и даже не совсем понятно. Благодаря такой структуре функционировали соответствующие кафедры — русского языка, математики, физики и проч. Только с 1955 года в училище стали принимать после десятилетки, и продолжительность обучения установили в 6 лет.

Центром общественной и творческой жизни училища был деканат скульптуры и живописи. В крошечном кабинете декана факультета М.А. Маркова умудрялась собираться уйма народа. Он очень любил всякие совещания и был по этой части неутомим. То созывался комсомольский актив совместно с кафедрой, то профсоюзная группа плюс партийная группа, плюс старосты и комсорги. Шли жаркие дебаты, и больше всех говорил сам М.А., легко перекрывая своим мощным голосом всех остальных. Потом, когда одуревшие участники совещания выползали в коридор, они не всегда могли дать себе отчет в том, зачем собирались и о чем, собственно, шла речь.
Неистовый, похожий на Дон Кихота, Михаил Александрович Марков уже давно занимался оформительством, хотя был живописцем. Всегда говорил горячо и хлестко, но смысл речей не всегда удавалось уловить. В молодости, говорят, пил крепко, так что иногда не мог добраться до дома.
Самая яркая фигура — это, конечно, Владимир Евгеньевич Егоров, знаменитый декоратор, постановщик многих кинофильмов («Кутузов», «Суворов», «Мать», «Мы из Кронштадта»). Наибольшим его творческим достижением стал, наверное, спектакль «Синяя птица» в Художественном театре. В «новой» Строгановке Егоров преподавал рисунок и в дела композиционные вмешивался только во время просмотров и ратовал, главным образом, за изучение стилей. Но иногда в своих постановках позволял себе вольности. Бродили старые дрожжи московского барина, завсегдатая бегов, участника капустников и выдумщика. Поставил как-то парную модель — девушку в обнимку со скелетом. Пуритане обвиняли его в страшных грехах с употреблением свойственной в те времена фразеологии (натурализм, антинародность и еще что-то).






Заведующий кафедрой скульптуры — Георгий Иванович Мотовилов, немолодой человек с курчавой седоватой шевелюрой и бородой. Красное лицо, близко посаженные небольшие глаза. Всегда неряшливый, дотрагиваясь выпачканными в глине пальцами до бороды, он оставлял на ней существенные следы. Г.И., абсолютно уверенный в своей правоте, вскипал, когда ему возражали, но это случалось чрезвычайно редко. «Он просто дурак», — говорил Г.И., обводя глазами сослуживцев. «Дураком» оказывался, например, студент Павлик Шимес, осмелившийся как-то возразить мэтру. Г.И. не потерпел интересного архитектора Ю.Н. Емельянова. Этот человек обладал очень необычной внешностью, за что получил от его друга В. Бурова злющее прозвище «костяная яичница». Он в самом деле был на диво худ и как-то асимметричен. При этом замечательный диалектик: все что угодно объяснит и проанализирует.
Любая дипломная работа должна была пройти через его руки. Последние дни перед защитой были расписаны. Г.И. специально приезжал поработать то над одним дипломом, то над другим. Сам автор стоял рядом и терпеливо ждал. Но бывало, что он вообще отсутствовал. Помнится, что Г.И. приехал поработать над рельефом мальчика по фамилии Доля, а мальчик этот, хотя и знал, что его очередь, где-то пропадал. Ребята говорили, что поехал со своим вельможным папой на охоту.



Говаривал Г.И. о том, что иногда можно и искусственно вызвать интерес к теме. Как-то, по его словам, Б. Григорьев заметил, что рисовавшие натуру студенты работают очень вяло. Тогда он велел обнаженной натурщице надеть черные чулки. Такой поворот вызвал интерес, и настроение в классе резко переменилось.



Г.И. очень страдал от невежества ребят, от того, как мало они читают и мало знают. Даже их внешний вид иногда его коробил («какие-то матросы, а не студенты»). Энергичен он был необычайно. Прибегал из своей мастерской — и сразу в работу: что-то говорил, лепил. Его никто никогда не видел отдыхающим, того же он требовал от других. У Г.И. были определенные позиции — он сам стоял на них и неукоснительно требовал следования им от своих подчиненных и, тем более, от студентов.







Искусствоведы разделили сферы влияния. Кирилл Алексеевич Соловьев остался заведующим кафедрой истории русского искусства, а Н.Н. Соболев — мирового.

Н.Н. Соболев не был склонен к каким бы то ни было новациям. Он по образованию текстильщик, питомцем Строгановского училища, хороший акварелист, здорово писавший цветы. Читал он историю искусств (всеобщую), пользовался материалами десятых годов — старинными диапозитивами на стекле. Показывал их некто Митрофан, уже далеко не молодой человек, недоучившийся студент. Н.Н. привлек его к этой деятельности еще до революции. Н.Н. не признавал заслуживающим внимания ничего, что произошло в искусстве после девятисотых годов. Как будто не существовало ни кубистов, ни футуристов. Ему все казалось ясно без всяких штучек, которые появились в начале века. Издавался, был в чести, зван в Академию архитектуры, получил звание заслуженного деятеля науки и проч. Но все его труды совершенно лишены какого бы то ни было научного содержания и оставались как источник информации, и то не вполне достоверной. Художник В. Конашевич опубликовал скандальную статью о громадном числе ошибок в книге Н.Н. «Чугунное литье в русской архитектуре». Все думали, что для Н.Н. это явится сущим ударом, но он оставался абсолютно невозмутимым, и его авторитет никоим образом не поколебался. Об инциденте скоро забыли.



Едва ли не самый примечательный человек на кафедре — это Михаил Васильевич Бабенчиков. Он прожил странную жизнь. Был при великих делах, сотрудничал со знаменитыми людьми. Но при этом оставался безвестным, где-то «около». Возможно, оказало влияние и то, что он не имел официального образования, и при его скромности и непрактичности этот изъян ничем не восполнялся. А человек он самых обширных знаний, высочайшей культуры.



Память о своем прошлом М.В. ценил. Его легко было подбить на какой-нибудь рассказ, причем на самой разнообразной почве, часто совершенно неожиданной. Ну, например: «…М.В., а не случалось Вам сотрудничать в театре?» М.В. как будто дожидался этого вопроса, подводил к висевшей на стене фотографии Н.П. Хмелева в какой-то роли с дарственной надписью. Оказывается, М.В. консультировал спектакль в Художественном театре — показывал, как сидели в XVIII веке, как держали лорнет, как кланялись. Можно было спросить об Александре Блоке, памятуя, что М.В. — ленинградец. Разворачивалась соответствующая книга, и на нужной странице устами Блока говорилось: «…Надо поговорить с Бабенчиковым…» В надежде поставить М.В. в тупик спрашивали, не приходилось ли сталкиваться с модной в те годы исполнительницей всяких песен народов России Тамарой Ханум (уж жанр, должно быть, чуждый). Оказывается, приходилось. Извлекался альбом, а в нем — подаренная М.В. фотография артистки.



Жил М.В. около Красной площади в опрятной квартирке, выкроенной из каких-то старинных палат, со своей женой Е.Н. Кольцовой (бывшей вдовой известного журналиста Михаила Кольцова). Она немного напоминала внешне Анну Ахматову, хотя не была такой красивой. Во время гражданской войны в Испании она была в осажденном Мадриде. Очень хотелось услышать об этом времени и о том месте. Ведь она как-то встречала Новый год с самим Хемингуэем, но мы узнали только, что он постоянно носил в заднем кармане брюк фляжку с виски. Когда М.В. становилось плохо (он был сердечник), Е.Н. исчезала и перебиралась в свою квартиру в Доме на набережной, так как волнение могло вывести ее из равновесия. Она была психически не вполне здоровой.









Ну, а во главе всего стояла администрация. Что же представляла собой администрация? Поначалу, когда все немногочисленные работники знали друг друга, дистанция от самого верха до низа была невелика.

Первым ректором (или директором) стал С. Маркелов. Он жил в небольшой квартирке при училище. Воспитанник старого Строгановского училища (текстильщик по специальности), он здорово был похож на московского барина: нетороплив и снисходителен.

Маркелова в 1951 году сменил Владимир Иванович Говорков, и приход его сильно изменил облик училища. Он пришел с поста министра коммунального строительства РСФСР, был депутатом Верховного Совета, одним словом — крупный административный деятель и при этом типичный руководитель того времени. В.И. был далек от искусства — по образованию и опыту работы инженер-строитель, он посчитал необходимым вникнуть в новую для него область. Тем не менее его не смущала собственная некомпетентность, и он не скрывал ее. Важные творческие вопросы он не решал сам, но и слепо не доверял никому. Он очень многое обсуждал, и поэтому все мало-мальски ответственное решалось в его кабинете. И только коллегиально. Рассаживалось человек 8–10, планшеты ставились перед письменным столом. Курили, смотрели, рассуждали, спорили. В.И. подводил итоги, резюмировал. Так постепенно, схватывая терминологию, он и постигал меру выражения и, наконец, сущность содержания.



В.И. следовал коллегиальности во всем. Училищу предложили, например, дворцовый комплекс Царицыно со всеми его постройками. В.И. устроил выездное совещание. На нескольких машинах (у кого они имелись) двинулись цугом. Тогда Царицыно располагалось далеко за чертой города. Вся эта процессия остановилась у дворца, члены «комиссии» обошли пустующие постройки и развалины. В.И., как всегда, выслушал всех внимательно и решил не ввязываться в это дело. И правильно решил — нужно было добиваться постройки нового здания.



В.И. не боялся сильных людей. На защите дипломов присутствовали и Руднев, и Вучетич, и Чернышев, и Алпатов, и другие знаменитости того времени. Можно было послушать умные речи.
Самым важным в «собирательской» деятельности В.И. Говоркова было привлечение профессоров и преподавателей ликвидированного в 1951 году МИПИДИ на работу в училище. В.И. Говорков умер неожиданно, еще совсем не старым человеком. Имея больное сердце, он лечиться и отказывать себе в чем-нибудь не умел и не хотел.

Ректором стал Захар Николаевич Быков, человек в сфере изобразительного искусства не новый и не случайный. За свою долгую жизнь ему многократно приходилось менять курс и ориентиры: вазы и паникадила в Императорском Строгановском училище, портативный котелок, складной киоск для продажи книг, сотрудничество с А. Родченко (период ВХУТЕМАСа), далее работа на производстве, когда в начале 30-х годов музы смолкли. Затем возвращение в лоно искусства, но уже в роли начальства — З.Н. начальник ГЛАВИЗО в пору гонения на «левое искусство», «групповщину» и проч. Потом Комитет по делам строительства — начальник главка, Комитет по делам архитектуры.
З.Н. был одним из инициаторов воссоздания училища и до перехода в него полностью все время поддерживал с ним связь, не говоря уже о том, что вел преподавательскую работу. За время его продолжительного руководства училищем проделано много важного и хорошего. Последовательно пропагандировалась деятельность училища. Дотоле мало кому известное, оно стало приобретать популярность.



Об издательской деятельности. Она носила несколько неорганизованный характер. Трудно было определить принципиальную направленность публикаций, какую-то ощутимую систему. Выпускались небольшие книжки объемом примерно в два печатных листа. Красивая обложка, нарисованная художником Михаилом Верхоланцевым, как-то зрительно объединяла все эти разнотемные книжечки в одно целое.





Изначально руководил училищем Комитет по делам архитектуры, затем — Академия архитектуры. Самой большой заботой этих уважаемых организаций стала область орнаментики. Потребность в современной орнаментике объяснялась не только бюрократическим волеизъявлением. При помощи орнаментики можно было как-то осовременить архитектуру.



Орнаментация являлась темой начальных заданий у скульпторов в виде фризов, тондо, накладок и проч. В основе их — ампирные схемы. Вместо античных атрибутов — щитов, мечей, вставлялись современные предметы — инструменты, с.-х. орудия и т.п.



Такой жанр очень хорошо вписывался в архитектуру того времени — недостатка в соответствующих ситуациях не возникало ни у живописцев, ни у скульпторов. И все довольны — и мастера, и начальство. Выработался штамп изображения: деревенские трудящиеся — это фигуры со снопом или серпом, рабочий — с инструментом в руках, воин — с винтовкой и т.п. Позы были тоже как-то типизированы: развернутый фас (иногда на коленях), поднятые коромыслом руки, немного атрибутов — детали машин или фрукты. Подобное заполнение соответствующих мест в архитектуре было нормой того времени. Это, конечно, отзвук старой Строгановки.



Все училище старалось как-то участвовать в создании «советского» орнамента. Даже завзятые станковисты включались в это движение. Оживленно проходила теоретическая конференция, посвященная орнаменту. Масса народа набилась в тесном зальце, слушали доклады. Интересное сообщение И. Даниловой о движении в орнаменте древних греков, об органичности линий. Мнения, однако, разделялись. «А эта Данилина говорит чепуху», — говорил Г.И. Мотовилов. «А Саул ведь все врет», — продолжал он. Как бы то ни было, активные обсуждения в самых разных формах очень характерны для Строгановки 50-х годов.



Одним из удивительных персонажей был кузнец Иван Алексеевич. Он постоянно жил в училище и выходил только за поллитровкой. Ночевал в подвале в каком-то закутке, а где — точно, никто не знал. По слухам, И.А. когда-то владел избой в Подмосковье, где, по-видимому, и вырос. Эту избу он давно продал и стал, по существу, бездомным. Долгое время жил в мастерской Г.И. Мотовилова, делая всякую тяжелую черную работу. Хозяин его нежно любил и, для того чтобы И.А. имел какое-то официальное положение, сосватал в Строгановку. С тех пор И.А. стал принадлежностью училища. Днем он находился в мастерской, вечерами дремал рядом с вахтером у входа. Как-то стало известно, что по письму депутату (в связи с выборами) ему дали комнату. И вот И.А. тащит в двери табурет — так он начал обустраивать свою комнату в «кирпишном» доме. Грозился купить телевизор и еще что-то. Но спустя короткое время опять можно было его видеть дремлющим около вахтера, и, если кто-нибудь начинал расспрашивать, что случилось, И.А. очень сердился. Дядю Ваню пытались женить и официально и по-всякому, только из этого ничего не вышло. Он так и умер бездомным бобылем.

Еще много людей самого разного облика и характера трудились на ниве просвещения на факультете (по-старому выражаясь) художественного металла. Над всем факультетом стоял незыблемо, осенял его и руководил им Александр Евгеньевич Короткевич. Он был образцовым и рачительным хозяином. Появлялся каждый день утром всегда идеально выбритым, и от него исходил одуряющий запах одеколона. А.Е. поступил когда-то в Московский архитектурный институт в пору внедрения рабочего класса, когда принадлежность к пролетариату ценилась превыше всего. Родился в деревне, в юности работал в шахте и грамоту осваивал уже московским студентом.
Маленький кабинет А.Е. представлял собой модель своего хозяина как личности. Все было аккуратно заполнено старыми журналами, каталогами и проспектами. Это добро лежало стопками на столе, стульях и стеллажах. Перед хозяином оставался совсем маленький свободный клочок стола, на котором он писал свои любимые бумаги — приказы и отчеты. В этом состоял весь смысл его жизни. Но у А.Е. существовала еще более интимная страсть. Он неустанно собирал и аккуратно комплектовал всякую всячину — почтовые марки, открытки, листовки. Кроме этого, в его кабинете была масса предметов и предметиков: старые вещи — утюги, лампы, инструменты, чайники; всякий «художественный металл» — медали, плакетки и многое другое. На них не было ни пылинки — все не только тщательно хранилось, но и сверкало стерильной чистотой.





А.Е. имел редкую способность удивляться и восхищаться: «…В Австралии на каждого жителя по кенгуре, представляешь?» И еще с большим пиететом он относился к военной службе и вообще ко всему, что относится к военному. Вспоминал о каком-то генерале N, о том, как он посылал в разведку. Солдаты отбирались только такие, которые не чихали, не кашляли и не курили. А перед самым выходом на разведку каждый должен выпить по стакану водки. И, возвращаясь, солдаты дивились тому, как не страшно им было проползать сквозь такие препятствия. А.Е. ценил свое военное прошлое и при всяком удобном случае надевал планки с наградами — даже тогда, когда это перестало быть модным, — и очень тем гордился.



Л.Х. Рапник — человек другого склада. В пору старого Строгановского училища считался замечательным чеканщиком, постоянно работал у Фаберже, а кроме того, помощничал у декоратора Ф. Федоровского. Вместе с художником В. Комарденковым, впоследствии профессором Строгановского училища, выступал в цирке, разъезжая по арене на велосипеде с громадным передним колесом. Л.Х. был очень общителен и любил рассказывать о том, как богато оснащены мастерские Строгановки при директоре Глобе, какие там на выбор всевозможные химикаты в специальных сосудах, а уж о металле и говорить нечего. Все, что вырабатывалось в Строгановке, было нарасхват.



Вообще, Л.Х. любил вспоминать старое время и, будучи разговорчивым, извлекал из своей памяти удивительные детали. Мог пространно рассказывать об изготовлении ветчины, а начав рассказ, непременно доводил его до конца. И если слушатель его рвался (на урок допустим), он нипочем его не отпускал, приговаривая: «Ты погоди, сынок. Так вот: продавалась ветчина хлебная и ветчина картофельная. Проведи ногтем — если остается след, то эта ветчина картофельная, если же нет — хлебная, а это совсем другое дело». С такой же горячностью, впрочем, он мог спорить о футболистах «Спартака».



Большей замкнутостью отличалось, пожалуй, отделение «Художественная обработка дерева», или попросту – отделение мебели. На «мебели» архитекторы занимали прочные позиции, и старострогановский дух все больше и больше таял. Особое место на первых порах занимал заведующий отделением Иван Иванович Федоров — архитектор по образованию, много лет прослуживший в армии.



В пятидесятые годы на одном из курсов образовалась группа студентов, которые серьезно потянулись к живописи и графике. Это были Гурий Захаров, Игорь Обросов, Илларион Голицын. Они с помощью И.И. сблизились с В.А. Фаворским, общались с ним и незаметно стали подлинными его учениками. Известно, что в ту пору Фаворского отлучили от педагогики, и он нуждался в учениках. Ребята были способные, и их попытались перевести на факультет изобразительного искусства, но И.И. стукнул кулаком по столу и пригрозил уходом. Ребята так и закончили училище мебельщиками, хотя сразу же пошли в мир «чистого искусства».
Другим питомцем факультета мебели стал окончивший его несколько позже Михаил Верхоланцев, известный график, самобытный, талантливый художник. После окончания училища его оставили при издательстве МВХПУ. Он делал обложки для брошюр, пригласительные билеты, проспекты. Сидел в углу типографии и рисовал под аккомпанемент ругани сотрудников. Иногда он мелькал в вестибюле в тренировочном костюме, шокируя своим видом начальство. После ухода Быкова он тоже исчез из училища, переместившись в «большое искусство».
В конце пятидесятых годов началось строительство нового здания на Волоколамском шоссе. Оно было неизмеримо обширнее старого и сулило большие возможности расширения, открытия новых специальностей.



Проект этого нового здания принадлежал фактически Г.Г. Лебедеву, хотя номинально автором считался И. Жолтовский, не только не участвовавший в создании проекта, но, по слухам, и не одобрявший его и даже не хотевший его подписывать. Бросался в глаза ряд недостатков: потеря кубатуры в средних помещениях, обилие лестниц и холлов, недостаток света в аудиториях, выходивших на север. К тому же проект был существенно искажен, в частности, арки, соединявшие главный объем и ризалиты, так и не были возведены.





Во главе факультета интерьера стоял Леонид Михайлович Поляков, заведующий кафедрой и декан одновременно. Был он в чести до знаменитого постановления об архитектурных излишествах. Руководил строительством сооружений канала Волга-Дон, многих станций метро в Москве и Ленинграде. О своих постройках Л.М. не часто вспоминал, но гордился ими. О 50-х годах — ностальгически, в том числе и о Сталине: «Строить — так строить, людей давить — так людей давить». Кампания против «излишеств» была переломным этапом в его жизни. Когда расправлялись за излишества, тогдашний председатель Комитета по делам строительства сказал Л.М., чтобы он выступил и покаялся. Л.М. к этому отнесся так: «Ну, обо...ться, вообще-то, можно, но не публично же?». С некоторыми своими постройками у него связаны и курьезные воспоминания. Магазин «Диета» на Арбате, как известно, очень тесен. Однажды теща, которая его недолюбливала, как и он ее, с удовольствием сообщила, что публика в магазине очень ругала архитектора и называла его вредителем. Это было в ту пору модно.

Г.А. Захаров сменил З.Н. Быкова на посту ректора училища, и главные его усилия распространялись на весь институт. Если З.Н. Быков, в силу многих обстоятельств, не стал творчески активным человеком, но был настоящим руководителем и умел слышать голоса других, то Г.А. Захаров слышал только себя. Дизайн Г.А. только что терпел и не более того. Дизайнерские работы его раздражали; очень редко с интересом рассматривал дизайнерскую разработку.





Когда появилось постановление Правительства о пластмассах, была организована кафедра пластмасс. Кстати, когда вышло решение о панельном домостроении, собирались открыть и такую специальность, да вовремя одумались.



Большое влияние в ту пору имела кафедра марксизма-ленинизма — идеологический пресс в 50-е годы был очень мощным. «Марксистов» насчитывалось человек шесть-восемь. Казалось бы, при монолитности идеологии, ее незыблемости «марксистам» следовало очень походить друг на друга. Но на деле было не так. Где-то в тумане маячит фигура заведующего кафедрой Земскова — очень типичного функционера. И внешность очень типическая — гладкие волосы, требующие укладки, чтобы замаскировать лысину, темно-синий костюм. Одним словом, суровый, жесткий начальник. Не случайно его перевели куда-то «наверх» по партийной линии. После него руководителем кафедры стал Григорий Максимович Комаровский — другой тип партийца. Он говорил с сильным белорусским акцентом. Человек бывалый, чуть ли не участник Гражданской войны. Был миролюбив, любил помирить и рассудить. В общем, очень симпатичный человек, но какое отношение он имел к философии — сказать трудно. Чем-то по характеру (но не внешне) его напоминал некто Ямушкин — плотный человек, всегда прибранный и при галстуке, с лицом на диво простонародным. Он тоже принадлежал к миролюбивым «марксистам» и очень хотел выглядеть, по манере держаться и говорить, истинным интеллигентом.



Уверенным в себе был Александр Федорович Афонькин, уже далеко не молодой философ. Скверно одетый, он выглядел всегда довольно помятым. На сильно красном лице выделялись поредевшие прокуренные зубы. А.Ф. уходил своими корнями в народную гущу не то чувашского, не то мордовского народа. Был в фаворе у мужеподобной кадрихи Фаины Ефимовны и частенько засиживался у нее в кабинете. Злые языки говорили, что они вдвоем попивали водочку в апартаменте строгого порядка и законности. При этом А.Ф. оказывался незаменим по части хронологии и информации. Его можно было разбудить и спросить, сколько голосов получили большевики на N-й партконференции и когда это происходило. Ответ всегда абсолютно точен. А.Ф. как-то это блестяще доказал во время обмена партийных билетов. Тогда во время собеседования задавали каверзные и некаверзные вопросы по истории партии. И выяснилось, что большинство ожидавших своей очереди были нетверды в познании этой истории и полны сомнения. Тут и наступил звездный час А.Ф. Он без колебания отвечал на все сыпавшиеся на него от перепуганных коммунистов вопросы и достиг недосягаемой высоты.





С течением времени на кафедре появлялись другие люди. Заведующим кафедрой стал некто Епископосов — черноглазый худощавый южанин. У него были повадки стамбульского торговца — вкрадчивость и какой-то заговорщический вид. Думалось, что вот-вот он отвернет полу пиджака и покажет какой-нибудь заманчивый товар — контрабандные чулки или пудру. У него тоже начался конфликт с начальством на неизвестной почве, перешедший в открытое столкновение. Его как-то теснили, а он в ответ угрожал и, в конце концов, исчез.
А весь немалый дом, именуемый Строгановским училищем, заполнялся разными подразделениями. Этот муравейник имел множество всяких нор и норушек, а в каждой из них — свои обитатели, и все что-то делали — каждый свое. В крошечной каморке, переделанной из бывшей уборной, хозяйничал смешной человечек в неизменном синем халате — фотограф. И делал очень неплохие фотографии. Позже на его месте оказался некто Варющенко — улыбчивый московский Фигаро, очень компанейский парень. Почему-то к нему приклеилось прозвище Доктор. Не дурак выпить, он, пригласив за занавеску, мог угостить клиента стаканчиком вина.



В библиотеке интеллигентные пожилые дамы знали все книги и готовы были при необходимости найти все, что угодно. На абонементе «сидели» две старухи — одна в пенсне, другая, по фамилии Семенова, без пенсне. Зато у нее дома — замечательная коллекция живописи. Будто бы муж работал в антикварном магазине и имел возможность снимать там некоторые пенки. В читальне находилась самая колоритная из старух, невероятно прокуренная обладательница громкого хриплого голоса. Она сильно грассировала на аристократический манер и была действительно культурным и знающим свое дело человеком.
Так выглядела Строгановка 1950—1970-х годов.

Использованы иллюстративные материалы из архива Ю.В. Случевского и Е.Е. Щеглова.

В серии "Воспоминания о Строгановке", смотрите также "Строгановка в воспоминаниях Александра Васильевича Соловьева"



Tags: Строгановка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments